ВО ИМЯ «КОРОНЫ»

ВО ИМЯ «КОРОНЫ»

ВЕРНЕР ГЕПХАРТ

Профессор, доктор права, основатель и директор Центра перспективных исследований им. Кэте Хамбургер «Право как культура» в Боннском университете.

О КУЛЬТУРЕ ЗАКОННОСТИ ЧРЕЗВЫЧАЙНОГО ПОЛОЖЕНИЯ В УСЛОВИЯХ ПАНДЕМИИ

Происходит грандиозное смешивание политики, экономики, права и культуры, будто эпидемиологическая идея «заражения» разрушила сами оболочки этих сфер.

Современность самоутвердилась в противостоянии с природой и в различных формах коммуникативной самонадеянности. Более того, она стала выражаться в нормативной динамике: революции разрушают существующие нормативные порядки и заменяют их новыми, сталкиваясь при этом с противодействием контрреволюционных реставраторских движений.

Кризисы современности разворачиваются в «области нормативного регулирования». И социология возникает как наука о кризисе, которая (особенно в работах Эмиля Дюркгейма) анализирует структурные изменения современности как динамику её собственного развития от репрессивных порядков к реститутивным; рассматривает а-номию, или отсутствие норм, как главное зло лишённой ориентиров современности и возлагает вину за рост числа самоубийств на безуспешные попытки индивидов наладить социальные связи. Макс Вебер проделал титаническую методологическую работу, чтобы разграничить эмпирическую и нормативную значимость. Но основу социального порядка – суть которой в том, чтобы избегать гоббсовского естественного состояния человека, когда «жизнь бедна, беспросветна, тупа и кратковременна» – можно усмотреть в устремлении к формированию общих представлений о нормативном порядке.

Конечно, «культуры значимости» в разных обществах и цивилизациях отличаются, и в этом смысле сценарии их кризисов также различны. Это проявляется, например, в мировых войнах и продиктованных ими культурных особенностях законов военного времени, а также в преодолении финансовых кризисов. При подобных нормативных кризисах объявляется чрезвычайное положение. Без этого невозможно представить нормотворческую сферу. Как левые, так и правые цитируют мэтра чрезвычайного положения Карла Шмитта. Шмитт всё ещё пытается придать юридическую форму, с одной стороны, не-юридическому, а с другой стороны, – истории обретения правовой значимости тем самым чрезвычайным положением (о нем писал Джорджо Агамбен), которое типологически восходит к харизматическому антиправовому господству per auctoritas («по полномочию») – целиком в парадигме Макса Вебера. Однако здесь речь идёт не о «фактическом», не о «фиктивном» и даже не о «желаемом» чрезвычайном положении конституционной теории, а скорее об экстраординарном «виде значимости» права, морали, обычая, условности и форм жизни, который заключён во всеобъемлющем понятии нормативного комплекса.

Читайте также  Европейский Союз (ЕС) мобилизует более 36 млн евро в виде грантов, которые будут направлены на поддержку макрофинансовой стабильности, социальную защиту и продовольственную безопасность, здравоохранение, кризис-менеджмент, а также оказание помощи частному сектору. Об этом 28 апреля сообщила пресс-служба ЕС в КР.

Этот образ значимости процветает как пафосное «исключение», противостоящее банальности «нормы». Внеправовое полномочие на принятие решений эксплуатирует иллюзию нормативной формы, чтобы подчинить всю совокупность нормативных порядков единственному допущению о правомочности экстраординарных мер.

Право принятия решений о приостановлении действия нормативных порядков представляется безличным – и непременным – атрибутом войны (или пандемии) для того, чтобы нацепить на «реальную жизнь» пропагандистское клеймо смертоносного ритуального «витализма» или обосновать необходимость социальной изоляции в качестве панацеи от вируса.

Пандемия коронавируса служит хорошей иллюстрацией того, как можно проанализировать нормативную динамику и нормативные последствия социального кризиса в рамках парадигмы «право как культура».

Первое. Каким образом верхние пределы (как это видно на примере запрета на собрания тысячи, ста или двух людей) приобретают самоочевидную юридическую силу и какую роль в этом играют естественные науки? Каковы парадоксальные последствия стандартизации культурно обусловленных дистанций, которые Майкл Аргайл проанализировал в социальной психологии и на которые теперь списывают разную скорость распространения болезни на глобальном севере и юге? Там, где семейная общность не выражена вовсе, распространение инфекции проходит менее драматично. Разумеется, сравнительная социология семьи утверждает, что такие представления о семье упрощённы и ошибочны.

Второе. Неопределённость, порождённую пандемией, практически невозможно преодолеть без содержательных объяснений. Какую роль в этом процессе играют религиозные концепции смысла жизни и отпущения грехов? Финансовый кризис, например, продемонстрировал центральную мифологическую роль библейской метафоры Всемирного потопа. Не в этой ли роли начинает выступать экономическая глобализация, если посчитать коронавирус наказанием за грехи глобализации? И как религиозные системы применяют свою величайшую силу – способность создавать «общность» посредством ритуалов и коммуникации, когда власти закрывают культовые сооружения? (Мы знаем, что в арабских странах ограничения на общение не распространялись на мечети, а в западных европейских обществах всё религиозное общение свелось к церемонии похорон.)

Читайте также  «Не время скрещивать шпаги»: почему правые теряют силу в Европе

Третье. Что именно подразумевается под глобальностью в условиях пандемии? Дискурс, медиализация, вирулентность или демократичность инфекции, которая, по-видимому, равно поражает и королевские дворцы, и трущобы?

Четвёртое. Учитывая противоречия между нормативными универсалиями и конкретными тенденциями в мировых сообществах, можно задаться вопросом, насколько серьёзную роль играют социокультурные факторы в различных моделях распространения вируса. Не менее актуален и вопрос о том, связаны ли каким-то образом разные виды реакции на пандемию с коллективными моделями преодоления страха, проактивными «взглядами на мир» или с разными принципами экономики здравоохранения, сформированными в рамках отличающихся трактовок социальной политики.

Пятое. Образы чумы у Альбера Камю, землетрясения у Генриха фон Клейста, войны у Эрнста Юнгера и ада у Данте Алигьери представлены в фантасмагориях соответствующих медиакультур: от театра до скульптуры, от живописи до кинематографических дистопий. Как развивается эстетическое отражение кризиса, собственную вирусную эстетику которого (в символических представлениях) едва ли можно отрицать?

Шестое. Наконец, можно поставить вопрос о том, должны ли мы (по крайней мере, на какое-то время) пересмотреть все наши действия в различных сферах жизни общества, чтобы убедиться, что они соответствовали тем требованиям, которые предъявила пандемия. Грубо говоря, неужели политика, право, экономика, искусство и культура теперь существуют во имя «короны»? И какая логика действий раскрывается в процессе? Как будут подтверждаться статистические модели предполагаемого развития пандемии и мер по защите групп риска, которые сейчас считаются более важными, чем экономическая стабильность, неприкосновенность личности и так далее? Как точнее охарактеризовать этот «дискурс оправданий задним числом»?

Культура значимости чрезвычайного положения определяется неограниченными полномочиями приостанавливать весь существующий нормативный порядок и подгонять его под чрезвычайные требования войны, эпидемии или природной катастрофы. Символы и ритуалы значимости – так же, как и организационная значимость уполномоченных, цензоров и агентов «чрезвычайного нормотворчества», – фиксируются на этой единственной основе законности, которая перекрывает традиционные истории правомочности.

Читайте также  Die Welt (Германия): Россия давит на ЕС из-за Ливии

Кризисы в конечном итоге оказывают огромное влияние на способ дифференциации общества. Если во время финансового кризиса можно говорить о «развале» секторов экономики и сфер деятельности, то сейчас происходит грандиозное смешивание политики, экономики, права и культуры, будто эпидемиологическая идея «заражения» разрушила сами оболочки этих сфер…